Когда душа сжимается в комок

31 Августа 2015

Август 1999 года. Я в очередной раз просыпаюсь в одно и то же время и на одном и том же месте сна, который преследует меня уже почти полгода. Прошло пять месяцев, как отряд вернулся из Турции, начали стираться в памяти детали спасательной операции, повседневная работа притупила остроту ощущений, оставшихся после увиденного, услышанного и пережитого в турецком аду. Но этот сон не оставляет меня, ежедневно возвращая сознание в первый день «апокалипсиса», вернее, в первую после землетрясения ночь.

Беда вокруг нас

Вначале был не сон, а похожая на кошмар явь. Мы колонной продираемся сквозь руины центра города Гелджук в поисках места для базового лагеря. Вдруг из темноты практически под колеса автобуса бросается молодая женщина: «Помогите! У меня детей завалило, они здесь недалеко, я их слышу, а пробраться к ним не могу!» Она жестикулирует в кровь изодранными руками. Ее просьбу переводит нам единственный в отряде человек, понимающий турецкий язык, Алексей Кияшко. Собственно, переводить и не особенно было нужно. Ее жестикуляция, а особенно глаза, переполненные страхом, беспокойством и надеждой, говорили сами за себя. Она настойчиво делала призывные жесты и указывала в темноту разрушенного города, туда, где под руинами остались ее трехлетний сын и годовалая дочка.

Короткая остановка — и с ней в темноту уходят наши спасатели, прихватив из КамАЗа самое необходимое для того, чтобы пробиться к пострадавшим. Вернулись они под утро. Тяжелый взгляд в землю и нервно дымящиеся сигареты ребят, доставших матери двоих погибших детей, не потребовали долгих объяснений. Беда пришла, пусть и к незнакомой, далекой турецкой матери, но эта беда настолько острой бритвой режет душу ребят, что хочется выть от безысходности. Беда вокруг нас. Она проникает в каждую щелочку сжавшейся в комок души. Беда давит так, что физическая боль пронзает позвоночник и наливает свинцом руки.

Но мы должны работать. Каждый приспосабливается как может. Кто-то берет пример с докторов, умеющих отключать в нужный момент сострадание, кто-то просто по старинке «снимает стресс». Главное сейчас — найти и спасти живых, а со своими чувствами разберемся потом.

Работать, работать, работать — вот что реально помогает.

«Что же вы медлите?»

В отряде появились профессиональные переводчики, работать с населением стало легче. Прослышав, что русские достают живых, в отряд стали часто приходить люди, не потерявшие последнюю надежду спасти родных. Что характерно, все они утверждают, что слышат их голоса из-под развалин. Умоляют срочно послать вместе с ними спасателей. Посылали. Не отказывали никому, но статистика неумолима. Из десяти «слышавших голоса» реально слышал один или в редком случае два. Но мы все равно не имеем права отказать, и поэтому наши ребята без отдыха и сна в очередной раз выезжают на обследование.

На этот раз статистика промахнулась, вернее, попала в десятку тех счастливых процентов. Турчанка, приведшая спасателей к очередному «слоеному пирогу» (так спасатели окрестили сложившиеся слоями этажей бетонные перекрытия турецких зданий), действительно услышала голос сына. Живой!!! Это всегда радость, надежда и тревога одновременно! Ребята ринулись в бой, а на острие атаки, как всегда, Володя Легошин. Он ужом просочился сквозь щель между слоями «пирога» и, выбрасывая на поверхность обломки бетона, какой-то утвари или посуды, начал пробиваться, как потом выяснилось, к мальчишке лет десяти. Вот он уже почти рядом... Но вдруг Володя останавливается и не спеша возвращается через проделанный лаз назад, цепляясь комбезом за торчащие прутья арматуры, одновременно чертыхаясь и бормоча себе под нос незнакомый мне тогда термин «синдром длительного сдавливания». Володино лицо как-то мгновенно почернело, но, увидев рядом мать мальчишки, он мгновенно берет себя в руки и начинает громким голосом раздавать указания стоявшим рядом спасателям, чтобы те освободили лаз к мальчишке. «Не жилец», — говорит он мне шепотом, стараясь, чтобы его не услышала мать мальчишки. Делает он это напрасно, так как мать ни слова по-русски не понимает. Она видит живого сына и всячески пытается заставить нас работать быстрее и освободить его из-под этой треклятой плиты, что прижала его в области таза. Ему же больно! Вот он рядом, и нужно всего ничего: приподнять этот бетонный блок. «Что же вы медлите?» — кричит она на нас, и мы без переводчика понимаем ее гнев.

Я тоже не совсем понимаю, что мешает подсунуть под плиту спредер и вызволить пацана! «Не жилец, — повторяет Легошин, — слишком поздно». Из-за этой плиты, что передавила мальчишке таз и нижние конечности, в организме у него скопился яд, и стоит чуть освободить прижатые части тела, он мгновенно попадет в циркулирующую кровь и остановит мозг и сердце. Вот поэтому и тянет время Володя, давая матери возможность еще и еще раз поговорить с живым сыном.

Но неумолимо настает момент, когда тянуть время уже невозможно. Спредер подведен под плиту. Скорая помощь подогнана вплотную к месту работы, чтобы, не теряя времени, попытаться довести пострадавшего до больницы в надежде, что случится чудо. Осталось запустить компрессор и дать команду на подъем плиты…

Один на один с горем

Вечер. Переводчица ведет ко мне седую женщину с запеленутым младенцем на руках. Ребенок закутан так, что лица почти не видно. Женщина ритмично покачивает младенца, периодически произнося «ш-ш-ш», словно пытаясь его успокоить. Ребенок молчит, а она, будто заколдованная, снова и снова повторяет свое «ш-ш-ш».

Женщина поднимает глаза и пристально смотрит на меня, вернее, даже не на меня, а в меня своими темно-коричневыми глазами. Это же та самая мама двоих детей, что остановила наш автобус в центре города! «Я вас помню, — говорит она, подправляя под платок седую прядь. — Это вы послали со мной своих людей тогда ночью. Спасибо вам! Они достали мне доченьку. Вот она спит у меня на руках. А сыночек там остался... Зовет меня и плачет».

Я не могу оторвать взгляд от ее глаз. В них ни слезинки, какая-то неземная глубина и где-то далеко-далеко искорка надежды. Женщина просит ее извинить. Ей нужно перепеленать дочку. Она кладет сверток на мраморный парапет, разворачивает одеяльце — и словно молния пронзает мой мозг от увиденного: в пеленки завернута пластмассовая кукла. Моя переводчица Фуркан заливается слезами и убегает, а я остаюсь один на один с горем этой несчастной. Как могу объясняю ей, что обязательно пошлем вместе с ней спасателей, нужно только подождать немножко. Нет, без Фуркан не справиться. Жестами зову ее назад, она машет руками и головой, отнекиваясь. Всхлипывая, она переводит мои слова. На лице женщины появляется улыбка, она произносит какую-то фразу, глядя на Фуркан, снова пристально смотрит мне в глаза, словно пытаясь убедиться, что я ее не обману, поворачивается и быстро уходит из лагеря, не дождавшись спасателей.

В лагерь она больше не приходила, но каждую ночь вот уже почти полгода приходит в мой сон, смотрит мне в глаза и произносит свою фразу: «Yüce isiniz için sizi korusun» — «Да благословит вас Господь за ваши дела».

Владимир Борейко

Фото из архива редакции

От редакции: эта история, случившаяся 16 лет назад, стала одной из предпосылок к созданию в МЧС службы экстренной психологической помощи.



Опрос

Ка вы оцениваете нынешнее состояние здания вашей пожарной части или ПСО?
Ответить
Если здание вашей пожарной части было недавно отремонтировано, как вы оцениваете его качество?
Ответить

Календарь

« Октябрь »
ПнВтСрЧтПтСбВс
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031